Международный Институт А.Богданова
poster
"...пути стихийно-организационного творчества природы и методы сознательно-организационной работы человека, взятые по отдельности и вместе, могут и должны подлежать научному обобщению"
 
А.А.Богданов "Тектология. Всеобщая организационная наука."
А.БОГДАНОВ.
разделитель
www.ephes.ru

 

публикацииВ.В.Попков: "АЛЕКСАНДР БОГДАНОВ. НА ПУТИ ОБЪЕДИНЯЮЩЕГО МИРОВИДЕНИЯ"
публикацииV.V.Popkov: "ALEXANDER BOGDANOV AS SCIENTIST AND REVOLUTIONARY"
публикацииВ.Попков: "Творческое наследие А.А.Богданова и создание Международного института."
публикацииГеоргий Гловели: "Богданов – ученый и утопист"
публикацииН. И. Бухарин: "ПАМЯТИ А. А. БОГДАНОВА"
публикацииВ.А.Базаров "А.А.Богданов (Малиновский) как мыслитель"


Г.Д. ГЛОВЕЛИ

БОГДАНОВ - УЧЕНЫЙ УТОПИСТ.

Социализм как научное призвание

В мемуарах о своем детстве, написанных в 1925 году, Богданов писал, что впервые задумался о “великой утопии рациональных человеческих взаимоотношений”, когда столкнулся с давлением в собственной семье. Он и его брат с раннего детства привыкли защищать “главные интересы детей” от методов воспитания Ветхого Завета, используемых их родителями. И он, и его брат стали жадными читателями, отчаянно пытаясь утолить жажду знания о вещах, которые они не понимали. Именно эта “критика семейной авторитарности и книжное введение в жизнь” превратили молодого Малиновского в рационалиста. Для него казалось очевидным, что “люди, однажды оценив свои взаимоотношения, должны автоматически захотеть гармонично организовать их”. После одной из горьких сцен между родителями, он со всем достоинством своих восьми лет посоветовал своим отцу и матери не мучить друг друга и не пререкаться из-за пустяков, а обсудить все проблемы “спокойно, одну за другой”.

Смерть двух его младших братьев, когда ему было около десяти лет, глубоко задела Богданова. Будучи “уже мыслящим существом”, он разорвал всяческие отношения с благожелательным Создателем, который был “все-силен, но когда Он забирал кого-либо, никогда уже не возвращал его”, несмотря на мольбы и слезные молитвы. Все связанное с Богом и религией теперь приобрело “какую-то смертельно-холодную окраску, оттенок той невозместимой потери, которая случается так неожиданно и разбивает сердце”. На смену религиозному чувству пришло понимание “нашего единения в страдании в этом мире”, проникновением во все живое и “ненавистью ко всему тому, что уничтожает самое дорогое и близкое нам в жизни”. До своего последнего часа Богданов оставался верен своему “первому детскому идеалу жизни без боли и смерти”, жизни, в которой люди делятся не страданиями, а радостью.1

Школьные годы Богданова пришлись на времена “великого террора”, как описывали современники 1880-е годы в России. Дух возмездия, последовавший за жестоким поражением революционных террористов в их борьбе с аристократией, проник во все поры Российской общественной жизни. Тульский пансион, в котором Богданов был стипендиатом, тоже не стал исключением. Сухие педагоги, ограниченные своими латинскими и греческими учебниками, держащиеся за свой чин, безразличные, без чести и самоуважения, привычным образом подавляли все стихийные порывы, возникавшие в их учениках. Как вспоминал один из одноклассников Богданова Петр Смидович, “в наших душах росла глубокая ненависть к чиновничеству, презрение ко всему аппарату принуждения”. Струей чистой воды стали работы революционеров-демократов и научные книги, в особенности блестящие труды о популяризации, написанные Климентом Аркадиевичем Тимирязевым (1843-1920). Эти книги открывали мир настоящей науки, области, в которой творческая мысль могла встретиться в страстной борьбе с инерцией установленных ценностей и обычаев.

Получая диплом, Богданов был уже достаточно сведущ в естественных науках и русской литературе. Он являлся автором нескольких весьма независимых Научных записок о значении научных открытий в истории. Но, что более важно, он вырос одним из тех радикальных мыслителей, кто оторвался от формального русского общества и был поглощен поисками общественных идеалов и целей”.2 Будучи принятым на Факультет естественных наук Московского Университета, Александр Малиновский стал свидетелем и участником возрождения революционной деятельности среди молодого поколения. Голод, охвативший землю в 1891-1892 годы (описанный в работе Владимира Короленко “Голодный год”), вырвал молодых мыслителей из летаргии, в которой они пребывали, и многие из них приняли дело рабочего класса. Конфликт между старой, архаичной, провинциальной Руси, с одной стороны, и Россией, которая начала втягиваться в мировое капиталистическое производство, с другой, уже начал возникать в спорах между народниками и марксистами. Выдающийся публицист того времени описывал состояние умов интеллигенции следующим образом:

Идея пролетариата была единственным путем вперед и единственной поддержкой для запутавшихся мыслящих людей. После долгих лет горя, скуки, цинизма и безразличия, вдруг появилась надежда, что все проблемы можно решить (мы жили в ожидании этих великих решений). Возникла идея с огромными организаторскими возможностями.3

Студент Малиновский, еще не сделавший своего выбора между народничеством и марксизмом, стал одним из лидеров Совета профсоюзов студенческих землячеств, сформировавшихся в 1892-1893 годы на основе фондов взаимопомощи и ставших своеобразной школой, воспитывавшей гражданское самосознание среди студентов. В ноябре 1894 года Совет профсоюзов публично осмеял почтенного историка Василия Осиповича Ключевского, произнесшего панегирик в честь покойного Александра III. В отместку администрация университета и местная Охрана арестовали активистов Совета профсоюзов и исключили их из университета, в том числе и Малиновского. Будучи высланным в Тулу в 1895 году, он объединился с рабочим-инженером Иваном Савельевым и организовал кружки изучения политэкономии на местных заводах вооружения и боеприпасов. 1895 год был отмечен началом новой “пролетарской” фазы в истории Российского революционного движения, и Тульские кружки занимали видное положение в этом развитии. Малиновский теперь установил связи с рабочими организациями в Москве и Харькове, в то же время завершая свое обучение как студент-заочник медицинского факультета. Вместе со своими друзьями Владимиром Базаровым и Иваном Скворцовым-Степановым, он организовал в Туле не просто систему пропаганды, но своего рода подпольный университет. Во время сессий, состоявших из вопросов и ответов на вопросы об экономике молодой преподаватель отмечал особые усилия, прилагаемые его учениками в попытке “соединить технические и экономические явления с формами духовной культуры, возникающими вне этих явлений, как звенья в единой сложной цепи развития”.4 С этой же целью в 1897 году Малиновский опубликовал Краткий курс экономической науки, используя псевдоним “Богданов”, который очень скоро стал широко известен. Эта книга, блестящий плод его совместного изучения с рабочими-студентами Капитала Маркса, сразу же стала обязательным чтением для российского растущего поколения социал-демократов.

Как заметили научные историки, идеалистические факторы играли гораздо большую роль в развитии науки в России, чем в Западных странах. Общественный идеализм русских ученых часто способствовал слиянию теоретического исследования с поисками общественной утопии.5 Общественные устремления таких мыслителей как Лев Ильич Мечников (1838-1888), Сергей Андреевич Подолинский (1850-1891), Петр Алексеевич Кропоткин (1842-1941), Константин Эдуардович Циолковский (1857-1935), внесли ощутимый вклад в развитие современной географии, социо-биологии и идей ноосферы. Циолковский, один из основателей космонавтики, был общественным утопистом, жившим надеждой, что его работы “возможно в скором, а возможно и в отдаленном будущем, обеспечат общество горами зерна и безграничными источниками энергии”. Эта знаменитая цитата взята из брошюры, вышедшей в 1913 году, в тот же год, когда Богданов опубликовал первый том своей Тектологии, которую считал “первым камнем, заложенным в фундамент науки, объединяющей организационный опыт человечества и науку человеческих потребностей”. Тектология 1913 года явилась продолжением более ранних попыток Богданова дать пищу духовным потребностям русских рабочих, его Основных элементов исторического взгляда на природу (1899).6

Ересь

После следующих ссылок в Калугу и Вологду, Богданов в 1904 году объединился с Лениным в Женеве в определении большевизма, как отдельной политической тенденции внутри Российской социал-демократии. Его выдающиеся организационные способности обеспечили успех Третьему (Большевистскому) Съезду Российской Социал-демократической Партии, состоявшемуся в Лондоне в 1905 году. Вместе с Лениным, Богданов был в центре руководства Большевистской фракции во время революционных лет 1905-1907. Однако, после революции, это совместное руководство развалилось. Тактические политические разногласия в Большевистском центре переплелись с философскими разногласиями между “ортодоксальными меньшевиками”, с одной стороны, и “вологодскими реалистами” (Богданов, Базаров, Луначарский), с другой. Ленин вступил в этот спор в своем Материализме и эмпириокритицизме (1909), обвинив Богданова в том, что он сбил рабочих с пути идеями, заимствованными у реакционных философов.

Для ортодоксальных меньшевиков и для Ленина уровнем, по которому должна была измеряться ортодоксальность русских марксистов, служил диалектический материализм, подтвержденный Георгием Плехановым, фундаментальной категорией которого является “материя”, определяемая как “совокупность вещей-в-себе, пока эти вещи представляют собой источник наших ощущений”.7 Богданов считал это определение тавтологией, а понятие “вещи-в-себе”, основы метафизических систем, не имеющим отношения к философскому направлению, выделенному Марксом в его Theses on Feuerbach. Для Богданова начальной точкой в общественной теории Маркса было не применение философского материализма к сфере общественных явлений, а концепция трудовой активности, идея реальности как объекта коллективной практики человечества. Если человечество, изменяя мир, было способно к теоретическому исследованию и практическому воспроизводству любого вида материи, то нет никакой необходимости в концепции материи, которая стоит над научным знанием. Просить философа дать определение материи, это все равно, что просить теолога дать определение Бога.

Богданов считал, что процессы объединения, действовавшие в науке с начала двадцатого века (в энергетике, объединившей науки механики, физики и химии, и в эволюционизме, объединившем живые науки друг с другом и с теорией познания) призывали к объединению научного исследования с причиной пролетарского социализма и к дополнению Марксистской теории “научным монизмом метода”. Для пояснения взглядов Богданова мы можем выявить три витка в спирали “монистского метода”:

  1. Естественно-научный подход к изучению естественного мира (Чарльз Дарвин, Климент Тимирязев), социо-экономических явлений (Карл Маркс), языка (немецко-британский востоковед Макс Мюллер), познания (физик Эрнст Мах и социолог Георг Симмел) и эмоций (философ Бенедиктус де Спиноза, австрийский нейрофизиолог Теодор Мейнерт, физиолог Уилльм Джеймс и датский анатом Георг Ланж).
  2. Вывод основных научных принципов – энергетика химика Вильгельма Оствальда, принцип естественного отбора биолога Феликса ле Дантека, “аналогия” Эрнста Маха.
  3. Идея духовной культуры возникает в коллективном труде: это относится к ркчи (физиолог Людвиг Нуаре), мифу (Макс Мюллер), искусству (экономист Карл Бушер), логике (рабочий-философ Иосиф Дайтзген) и научному познанию (материал, собранный Эрнстом Махом о происхождении точных наук из повседневного знания рабочих).

Поэт-энциклопедист и “великий учитель творческого процесса”, Иоганн Вольфганг фон Гете, оказал огромное влияние на Богданова, воспринимавшего Фауста как метафору к стремлению человеческой души к “гармоничной полной жизни”, посвященной труду во имя коллективного благополучия человечества.

Красная звезда

Красная звезда Богданова (1908) явилась не только поворотным пунктом в истории утопического рассказа, но также и поворотным пунктом в истории идей. По словам Вице-президента Мировой Ассоциации Научной Литературы, Ерермея Парнова, роман изобилует научными прогнозами, поражающими своей глубиной. В рассуждениях и действиях героев знания, убеждения и сомнения автора получают многоголосное выражение. В финальных сценах главная идея всей работы Богданова – взаимосвязь науки и социализма – проговаривается с удивительной интеллектуальной и эмоциональной силой.8

Красная звезда отражает восхищение многих мыслителей этого периода планетой Марс и ее “каналов”, наблюдаемых итальянским астрономом Джованни Чиапарелли. Это восхищение можно также найти в работах американского астронома Персиваля Лоуэлла (1855-1916), и французского популяризатора науки Николаса Камия Фламмариона (1842-1925). Оно отражено в научно-художественных романах Курта Лассвитца, Auf zwei Planeten (1897) и Г.Уэлльса, Война миров (1898). В России поиски жизни на Марсе возглавлял пулковский астроном Гаврил Адрианович Тихов (1875-1960).

Чтобы правильно понять роман Богданова мы должны знать, что подразумевалось под термином “утопия” в начале двадцатого века, когда он применялся в отношении литературного жанра, содержащего “истины, понятые раньше своего времени”, содержащего “поэзию общественных движений” и служившего “буревестником истории”.9 В наше время, принимая во внимание наш опыт тоталитарности, термин “утопия” приобретал различные коннотации и теперь ассоциируется с насильственным облачением жизни в формы, продиктованные догмой и ортодоксальностью. Однако, как продемонстрировала автор нескольких научных работ по утопии и тоталитарности В.А.Чаликова, было бы ошибкой приравнивать социалистическую утопическую мысль и тоталитарность.10 В качестве иллюстрации можно взять марксистскую концепцию политехнического образования, задуманную как способ создания альтернативы специализированному труду. Энгельс, во время написания Anti-Duhring, считал, что пост-капиталистическое общество даст начало “новому поколению производителей, обладающих многими навыками, способных понимать научную основу промышленного производства и обладающих практическим опытом целого ряда производственных процессов от начала до конца”. Именно такой вид общества, в котором взаимозаменяемость рабочей силы делает возможным “переход к неограниченной свободе труда” и всестороннее развитие талантов и способностей рабочего, и описывает Богданов в своем романе. Экономический нервный центр марсианской экономики находится в Статистическом Институте, в котором составляется баланс общественно необходимого труда. Статистические агентства контролируют передвижение товаров и размещение производительной силы; бригады рабочих-добровольцев переходят с предприятия, на котором наблюдается избыток рабочей силы, на предприятие, ощущающее ее недостаток. Всесторонние научно-технические знания, которыми обладает каждый рабочий, развивают в нем любознательность и интеллект. Рабочий участвует а каждом процессе производства как “любопытствующий наблюдатель”. Производственная технология будущего описывается Богдановым с удивительной предусмотрительностью. В своем романе он отмечает такие черты “научно-технической революции” как использование атомной энергии, специализация производства, создание материалов с заранее определенными свойствами, кибернетика, завоевание космоса, продление жизни и управление органическими процессами.11 один из пионеров космонавтики, профессор Николай Алексеевич Рынин (1877-1942) отметил в своей энциклопедии Межпланетные коммуникации (1928), что Богданов первым рассмотрел использование атомной энергии для питания космических кораблей.12

Поэтому в Красной звезде мы сталкиваемся со слиянием “спектра коммунизма” с другой великой мечтой человечества, поиском “мыслящих существ” на других планетах. Однако, Богданов дает далеко не наивное представление о жизни на Марсе. Он пророчески изображает социализм на Марсе, страдающий от всех проблем промышленного общества: демографический кризис, загрязнение окружающей среды и истощение природных ресурсов. Марсиане нашли решение своих проблем в колонизации Земли и использовании ее богатств. Но как они могут прийти к соглашению с Землянами, которые еще до сих пор настолько неразвиты, что не могут контролировать свою агрессию, которые до сих пор цепляются за институт частной собственности, и которые все еще прибегают к силе для наведения порядка в своем обществе? Один марсианский ученый выражает пессимистичное мнение, что подозрительные и стяжательные Земляне никогда не примут мирных отношений с Марсианами. Любая попытка “быстро переучить Землян в соответствии с социалистическим направлением” обречена на провал; большинство Землян отвергает социализм, и “даже там, где социализм был принят, придется выдержать многолетнюю осаду, неизбежный террор и гражданскую войну, и претерпеть значительные искажения, результатом которых может стать появление идеологии варварского патриотизма”.

Эти слова, вложенные в уста одного из отрицательных героев романа, и кратко резюмирующие Советский опыт “социализма в одной стране”, часто цитируется в России сегодня. Должны ли они передать трагический взгляд автора на историю? Оказывается Красная звезда содержит весьма противоречивые послания. Математик, предупреждающий что социализм Землян будет “узким и варварским”, приходит к заключению, что полу-варварская цивилизация на земле должна быть принесена в жертву в интересах выживания социализма на Марсе. Богданов пытается показать, что это – негуманный аргумент обывателя. Женщина-доктор осуждает это слепое “измерение гуманности в соответствии со стандартами, удовлетворяющими сознательного социалиста”. Ее отрицание содержит безмолвное послание о том, что уничтожение любой индивидуальной культуры невозместимо уменьшает разнообразие человеческого состояния. Позже Богданов вернется к этой теме в своей Тектологии, говоря о Европейском колониализме: “Уничтожение племен и народов, даже самых отсталых, сужает основу будущего развития человечества в целом”. Неважно, насколько более продвинутыми были Европейцы по сравнению с туземцами, которых они колонизировали, они не смогли “качественно заменить последних в отношении их физиологической организации, техники, образа мысли, всего того, что формировалось в определенной природной и исторической среде”.

Как же можно такой терпимый взгляд соотнести с другими работами Богданова, в которых он говорит о необходимости “монизма методов”, “психической однородности” и “классовой пролетарской поэзии”?Богданов так и не дал ответа на этот вопрос. В Красной звезде его героиня выражает мнение, что земная культура должна быть сохранена во имя “образования многих различных точек зрения и толкований вселенной”, хоть это кажется и идет вразрез с убеждением Богданова, что философия в конечном счете будет заменена “монизмом науки”. Его внутренний диалог в этом месте заходит в тупик, но он не предлагает своим героям гуманистическую перспективу “объединения миров”, идея которого часто возникала в Советской научной фантастике.

Социализм как организационная наука

Годы с 1909 по 1913 принесли Богданову много разочарований и стали поворотной точкой в его карьере. После разрыва с Лениным последовал разрыв с Максимом Горьким, спровоцированный интригами жены Горького Марии Ф. Андреевой. Школы на Капри и в Болонии, организованные для обучения партийных работников, провалились. Богдановская программа создания “социализма в сегодняшнем дне”, где “борьба с капитализмом будет дополняться параллельным накоплением составных пролетарской культуры”, была отклонена большинством группы Вперед. Богданов вышел из состава группы в 1911 году.

Однако, дух Богданова не угас. В эти годы он написал Конец великого фетишизма. В период с 1912 по 1913 годы он написал несколько оригинальных работ об эволюции мировоззрений и типов культуры: Философия живого опыта и Наука общественного самосознания, научно-фантастический роман Инженер Мэнни и первый том своего главного труда Универсальная организационная наука. Он подвел итог своего труда в брошюре Отдавая дань Великому Учителю, в которой отметил свое понимание марксизма и свои идеи по переходу к социализму.

Для Богданова достижения Маркса шли на одном уровне с достижениями Коперника. Если астроном смог объяснить вселенную, выбрав пунктом наблюдения не Землю, а Солнце, то Маркс произвел коренную ломку науки об обществе, приняв точку зрения производителей, рабочего класса. Сравнение Богданова приобретает более подробное значение, если применить к нему толкование, выработанное русско-французским ученым Александром Койре.13 Открытия Коперника привели в конечном итоге к научной революции семнадцатого века. До этого вселенная воспринималась как нечто конечное, поделенное на два противоположных мира, “нижний” земной мир и “высший” небесный мир. Научная революция низвергла закрытый, иерархично организованный космос Аристотеля и Средневековья, и заменила его идеей безграничной вселенной, собранной в единое целое единством ее элементов и подчиняющейся единой системе законов. Галилео, Декарт и другие основатели новой науки не просто исправили ошибки предшествующих теоретиков, они изменили всю структуру сознания, предложив новую концепцию существования, новый образ познания, новое понимание науки и особый язык, с помощью которого человечество может формулировать свои вопросы к природе, язык математики и эксперимента.

Богдановская рабочая теория культуры тоже подрывает иерархичную организацию космоса, жестко делившую общественный опыт между плебейским миром прямого производства с одной стороны, и Олимпийскими высотами духовной культуры, прерогативой свободных классов, с другой. В новом космосе Богданов открыл безграничный потенциал союзов рабочих-товарищей, равных в правах и похожих друг на друга только своей многосторонностью. Если в классических науках природа рассматривалась как подвластная homo faber, “человеку, творцу вещей”, то Маркс и Богданов считали общество подвластным экспериментальному познанию, а прогресс человека - превращением человеческих существ в сознательных творцов общественных отношений. Богданов представлял существование как поле для развертывания трудовой активности. Он также предложил новый тип познания, “социо-генетический”, и особый “пролетарский” язык, язык организационной науки.

С помощью “организации” Богданов обращается к универсальным рабочим процессам в органическом и неорганическом мирах, в производстве, в общественном взаимодействии и в творческой деятельности. Занимаясь исследованием “организационно-культурного параллелизма”, можно обнаружить множество аналогий между спонтанным творчеством природы и сознательной деятельностью человека, и Богданов обнаружил “повторение организационных типов на различных уровнях существования”. В этом повторении он нашел ключ к “монизму методов труда и познания”, и к разработке основных методов исследования, которые сделают возможным совершенствование различных специализаций.

Природа была “первым великим организатором”14, а люди лишь являются ее учениками. Достигая понимания “универсальных организационных форм” человеческие существа смогут избежать расточительности своего учителя и подчинить себе стихийные силы природы и общества.

Человеческие существа теперь могли бы отвечать за каждую отрасль своей деятельности с точки зрения законов организации: технология использовала организацию, чтобы не отдаляться от природы, в экономике человечество организовало собственную деятельность, в идеологии оно организовало свой опыт. Но общество было дезорганизованным, идеология была ограничена фетишизмом, отражавшим внутреннее разделение трудовых возможностей человечества. Идолами являлись идолы авторитаризма (принудительное господство нескольких над большинством, организаторов труда, например владельцев собственности, над исполнителями) и индивидуализма (конкуренция, “война каждого против каждого”, филистерство специализации). Единственным классом, способным расширить свои горизонты, подняться над узкими интересами одной группы, применять организационный подход к любой задаче и объединить организационные и исполнительные функции, является промышленный пролетариат. Этот класс был органически связан со своего рода машинным производством, что дало мощный толчок “великой культурной революции”, формированию монизма метода. Организационный принцип пролетариата должен был лежать в его опыте сотрудничества. В сознании, сформированном в таком товарищеском окружении, знание о самоорганизации этой систем вскоре преобладает над идолами авторитаризма и индивидуализма.15 Для Богданова эта идея “универсального организующего класса” стала точкой опоры его “утопии разумных человеческих взаимоотношений”.

Ввиду неподготовленности пролетариата к “организационной задаче строительства социализма в мировом масштабе”, необходимо было еще до социальной революции произвести идеологические изменения в сознании пролетариата. Целью такой идеологической революции было бы формирование в сознании пролетариата “единого организационного способа мышления”, а способом для формирования такого мышления стал бы план создания социалистической культуры. Эта программа состояла из трех компонентов: монистическое объединение знаний в Энциклопедии рабочих; приобретение знаний в Пролетарском Университете (где сотрудничество было бы основным принципом взаимоотношений между преподавателями и учениками во время учебного процесса); создание пролетарских произведений искусства, которые дали бы выход духу коллективизма.

Богданов рассматривал свои учебные кружки и Школу на Капри как предвестников Пролетарского Университета. Пролетарская поэзия уже издавалась. Не преувеличивая достоинств этой работы, Богданов разглядел в ней новую мысль, тему товарищеских взаимоотношений, поддержку побежденной стороны в работе и повседневной жизни. Что же касается Энциклопедии рабочих, Богданов предполагал, что его “универсальная организационная наука” сможет обозначить ее концептуальную структуру: “Исследование фактов жизни и природы с организационной точки зрения предполагает и требует нового способы мышления”.16 Целью программы культурной революции было создание нового режима, нового организаторского класса в рамках старого режима.

Стихийные попытки самоорганизации, предпринимаемые рабочим классом через профсоюзы, политические кооперативные и образовательные ассоциации, обеспечили естественную базу для программы культурной перестройки.

Социализм не должен восприниматься как последствие победоносной битвы, как радикальный прорыв, или как результат огромных усилий воли, сделанных массами … . Социализм это вопрос метода … . И если рабочий класс должен преодолеть беспорядочность общества, он сам должен держать в руках свое развитие. Он не сможет дать миру того, чем сам еще не владеет.17

Революция и военный коммунизм

В 1917 году Богданов завершил второй том Тектологии. Годы, прошедшие со времени издания первого тома, придали совершенно новый смысл его теориям. “Мировая война поставила нас перед жестким выбором: либо мы побеждаем анархию общественных сил и интересов, либо мы наблюдаем крушение цивилизации”.18 В 1914 году его призвали в армию, где он служил полковым врачом во время трагического похода генерала Самсонова. В этом походе он был представлен к награде за храбрость за то, что под огнем переправил колонну раненых в безопасное место. Однако на Богданова так повлияли увиденные им человеческие страдания, что у него случился нервный срыв, потребовавший его помещения в специализированную клинику.

В 1912 году в Инженере Мэнни Богданов предупреждал о катастрофических последствиях злоупотребления авторитарными режимами наукой, и о том, что новые научные открытия в области структуры материи могут привести к созданию оружия, способного уничтожить планету. Пять лет спустя в Проблемах социализма он предупреждал, что атомная энергия “откроет доступ к такой разрушительной силе, способной уничтожить все живое на Земле, что человечеству придется держать ее под коллективным контролем”.19 Использование науки во вред человечеству можно предотвратить только с помощью ее социализации, уничтожения монопольного контроля правящих классов над научным и техническим знанием.

Одной из ключевых концепций Богдановской Тектологии является “закон наименьшего” - идея о том, что стабильность системы определяется стабильностью ее самого слабого звена. Применяя этот принцип к Мировой войне Богданов спрашивает почему миллионы людей, принадлежавших к наиболее культурным нациям, включая наиболее продвинутые классы, с одобрения высшей интеллигенции, как троглодиты, нападали друг на друга с крайней жестокостью? Он отвечает, что поскольку современные общества сильно различаются по своему составу, наименее развитые слои мало отличались друг от друга в разных странах. Если бы социальный переворот позволил низшим комплексам культурной системы объединиться, это дало бы им силу, позволившую бы им начать ужасный бой. Псише даже культурных индивидуалов в современном обществе также состоит из нескольких уровней, начиная от животных инстинктов и до чистейшего социального идеализма. Если, например, внешние факторы влияют на низшие комплексы психо-моторных систем двух индивидуалов с силой, достаточной для подавления их инерции, эти два индивидуала приобретут одинаковый разрушительный потенциал, “даже в том случае, если в псише одного низшая группа реакций составляет одну десятую всей структуры псише, а другого – девять десятых”.

Закон минимального количества благоприятных условий будет оказывать губительное влияние на человечество до тех пор, пока человечество не сможет подчинить себе этот закон. Поэтому тектология должна ответить на вопрос, как преодолеть этот закон в культурной сфере, избежав при этом падения до меньшего знаменателя животных проявлений?20

В Тектологии Богданов предлагает схему разрешения противоречий внутри любой системы. Он возражает, что социализм, понимаемый как “коллективистское общество”, был бы очень различающейся системой, и что ее составные части подвергались бы постоянно увеличивающемуся расхождению. Разнообразие было индикатором наличия множества внутренних связей в системе, их развития в ходе системного расхождения. Однако связность и целостность системы требовала взаимного дополнения ее элементов, гармонизации их взаимодействий. Это было достигнуто с помощью действия специальных связей или “дополнительных взаимоотношений”. Но наряду с тенденцией к развитию дополнительных связей, системное расхождение содержало в себе еще одну тенденцию, накопление системных противоречий. Каждая система развивается до тех пор, пока дезорганизующий потенциал, последствие накопления системных противоречий, не начинает преобладать над “дополнительными связями” и не разрушает в конечном итоге эти связи таким образом, что сохранение организационной формы целого более невозможно. На этой стадии единственным возможным последствием может быть либо преобразование системы, либо ее разрушение.

Богданов описывает адекватные способы разрешения противоречий как контр-дифференциация, полученная поиском “оптимального отклонения”, или такого уровня развития противоречий, при котором система функционирует наиболее эффективно. Однако рост расхождения, не уравновешенный контр-дифференциацией, может привести к состоянию дезорганизованности. Каждая система содержит в себе противоречие между расхождением и способностью организовать это расхождение. Предвосхищая появившийся позднее кибернетический принцип “обратной связи”, Богданов выдвигает идею “би-регулятора”, систему двойного внутреннего регулирования. Например, каждая социальная система нуждается в системе “би-регулирования”, взаимного контроля индивидуалов и учреждений друг над другом.

Богданов провел различие между строительством социализма как “организационной задачей мирового масштаба” и “миражем”, порожденным Мировой войной, о том, что опыт государственного военного регулирования экономикой (главным образом в Германии) создал предпосылки к социализму. Государственный капитализм военных лет был не переходной формой к социализму, “а постепенным распространением принципа потребительского коммунизма от вооруженных сил к остальному обществу”. Это был организационный регресс, движущей силой которого было непрерывное разрушение социальной экономики.

Богданов считал, что большевики, ослепленные идеей мировой революции, уступили миражу “военного коммунизма” и приняли “логику бараков”, которая пыталась решить все проблемы не посредством применения организационного опыта, а с помощью лобовой атаки. В письме своему другу Анатолию Луначарскому от 19 ноября 1917 года, в ответ на приглашение занять в Комиссариате по образованию “любой пост, который он пожелает”, Богданов представил далеко не лестный анализ большевистской политики, которая несмотря на свои заявления о том, что является социалистической, фактически была “военно-коммунистической”. В январе 1918 года он описал эту политику, как представляющую взгляды не рабочих, а солдат.21

Пролетарская наука и новый тип рабочего

Достижением Маркса было “определение пролетариата как мощного инструмента организации”.22 Однако, Маркс старался подчеркнуть революционно-разрушительную роль пролетариата, представляя его в роли Немезиды старого режима. Богданов же ставил акцент на революционо-конструктивные задачи пролетариата, которые он представлял себе как объединение всех рабочих тенденций в обществе. Такая концепция не встретила одобрения среди большевиков. В 1914 году Каменев упрекнул Богданова в том, что тот ставил идею человеческого сообщества выше идеи классовой борьбы. В 1918 году Бухарин объявил работу Богданова Проблемы социализма “оппортунистической торговлей культурой”.23 В 1920е годы Богдановская программа “Культурного интернационала”, или Культинтерна, противостояла не только теории “постоянной революции” Троцкого, но также и идее “социализма в одной стране”. И таким образом, “строительство социализма” должно было проходить без помощи Богдановской организационной науки.

В первые годы Советского режима Богданов пытался провести свои идеи через Пролетарскую Культурно-образовательную Ассоциацию, или Пролеткульт, учреждение, задуманное им еще в 1914 году, и которое они с Анатолием Луначарским организовали в 1917 году. Пролеткульт наиболее известен своими художественными и литературными студиями, в которых признанные писатели, художники и театральные режиссеры учили стремящихся к знаниям рабочих-интеллигентов. Однако акцент, ставящийся лишь на литературную и художественную деятельность Пролеткульта, неверен.24 В программе, составленной для Пролетарского Университета, Богданов выделил огромное количество часов для изучения математики и истории России. Наравне с этим, целью Пролеткульта было не формирование “цеховой интеллигенции”, а уничтожение различий между умственным и физическим трудом, между творческой и шаблонной работой. Этот проект в то время импонировал не только последователям Богданова, но также и анархистам, вдохновленным Кропоткинскими Полями, фабриками и цехами, таким ученикам философа Николая Федоровича Федорова (1829-1903) как Николай Сетницкий и Александр Горский (псевдоним Горностаев, 1878-1942), и теоретикам политехнического образования – Надежде Константиновне Крупской (1869-1939) И Павлу Петровичу Блонскому (1884-1941). Конечно, эту цель также разделял и НОТ, быстро разрастающееся движение “научной организации труда”, многие из членов которой действовали совместно с Пролеткультом.

В это время Федеровисты заменили “философию общего дела” своего учителя на “философию трудящихся масс”. Богданов активно участвовал в работе организации НОТ, как и выдающийся физиолог и психолог Владимир Михайлович Бехтерев (1857-1927), который был председателем на Первой Всесоюзной Конференции по Научной организации труда в 1921 году. На этой конференции один из учеников Богданова Савелий Раецкий (умер в 1925) представил в общих чертах планы по преодолению специализации и приобретению каждым рабочим “синтетического типа высшей технической культуры”. Раецкий представлял себе цельную личность как синтез “экономического типа” (организатора людей, технологий и процессов производства) и “культурного типа” (организатора людей и идей). В коммунистическом обществе управляющий как таковой должен исчезнуть. В письме к экономисту Дмитрию Опарину (1891-1978) от 14 сентября 1919 года, Богданов писал, что “Умственный труд выше труда на машинном производстве в отношении уровня развития, но как форма труда он низший”. Новый объединенный тип труда должен иметь не только широкую интеллектуальную базу, он также должен сохранять прямую связь с производством.

Богданов считал своего ученика Федора Калинина представителем этого нового типа рабочего. Он был подмастерьем столяра, работал на текстильной фабрике и строил самолеты. Он был партийным рабочим, а также работал и в культурной сфере. В то же время он был писателем и публицистом.25 20-е годы имеют много примеров такого рода многосторонности, и самым известным из них, наверное, является писатель Андрей Платонов (1899-1951), учившийся какое-то время в Пролеткульте. Поэт и активист комсомола Николай Дементьев (1907-1935), изучавший литературную технику у Пастернака и умственную работу в Центральном Институте Труда, может служить еще одним примером.

Центральный Институт Труда был основан Алексеем Гастевым и для Пролеткультовцев являлся одним из величайших достижений революции. Гастев, одна из наиболее выдающихся фигур в движении Научной организации труда, в то же время был одной из наиболее противоречивых личностей. Его достижения были очень выдающимися. Когда в 1924 году он и другие шесть активистов НОТ присутствовали на международной конференции по научной организации труда в Праге, к “робким” Советским делегатам сначала отнеслись со снисхождением; однако к концу конференции именно они завладели вниманием аудитории. В то же время, именно неистощимое воображение Гастева, “поэта рабочего штурма”, породило такое множество фантасмагорических манифестов о коллективистском “машинизме”, давшим Евгению Замятину материал для его анти-утопического романа Мы.

Некоторые считали, что НОТ являлась Советским эквивалентом Тейлоризма, а Гастев – учеником Богданова, но ни одно их этих предположений не верно. Во время первой конференции НОТ Богданов подверг Тейлоризм Гастева дружеской критике, указав на яркий контраст между Тейлоризмом и научной организацией труда. Эти вопросы уже обсуждались Богдановым и Гастевым в журнале Пролетарская культура в 1919 году. Гастев считал, что социо-динамика развития пролетариата способствует стандартизации психологии этого класса и исчезновению индивидуального мышления: “Мы движемся по направлению к беспрецедентному объективному представлению вещей, в мир механизированной толпы, к подавляющей грандиозности масштаба, в котором личные и лирические чувства будут совершенно неизвестны”. Богданов же, наоборот, считал, что промышленный рабочий не станет “живой машиной” по теории Тейлора: коллективизм и индустриализм не исключали, а даже предполагали “своеобразие индивидуального опыта и талант, а также переход этих индивидуальных опытов в единое целое”. Создание общего псише будет происходить путем перехода каждого рабочего на более высокий уровень, когда “технико-художественная” чувствительность буде сочетаться с многосторонностью практических навыков. Например, личная инициатива и творчество были чрезвычайно важны для всех видов планирования. Коллективизм же, подразумеваемый Гастевым, был коллективизмом самых низших масс, мобилизованных в промышленности и превратившихся в автоматов. Его логическим сопровождением было бы доминирование управляющих и инженеров.26

В этом споре, как и в своей более ранней работе Конец великого фетишизма, в которой он отмечал наличие мелкобуржуазной точки зрения среди пролетариев, не сумевших приобрести настоящее классовое сознание, Богданов предвосхищает современных теоретиков, считающих, что социальные основы Сталинизма следует искать в авторитарной психологии крестьян и других деклассированных элементов, в процессе быстрой индустриализации превратившихся в эгоцентричных “новых рабочих”.

Деятельность, которой занималось движение Пролеткульта, была наполовину уничтожена публикацией 1 декабря 1920 года ЦК Российской Коммунистической Партией политического заявления “О пролеткультах”. Составленное Григорием Зиновьевым и поправленное Лениным и Крупской, это письмо обвиняло активистов Пролеткульта в использовании культурной деятельности в целях распространения “буржуазных теорий в философии (Махизм)”. В течение следующих двух лет Емельяном Ярославским, Секретарем ЦК партии, и редакторским советом журнала Под знаменем Марксизма проводилась систематическая кампания, направленная на дискредитацию идеи пролетарской культуры, тектологии, и “Богдановизма” в целом. В 1923 году под заголовком Против А.Богданова вышла антология работ Ленина и Плеханова. Кульминацией этой кампании стал арест Богданова осенью 1923 года, по обвинению в интеллектуальном предводительстве диссидентской группы коммунистов Рабочая правда.

В ходе допроса Богданов сумел убедить главу ОГПУ Феликса Дзержинского в том, что не имел прямого отношения к этой группе; но освобождая Богданова Дзержинский предупредил его, что его идеи “служили идее контр-революции”. Богданов теперь был политически скомпрометирован. Многие из его бывших учеников отвергли его. Пролеткульт официально отделился от “ошибочных концепций Богдановизма”. Богданов стал “официальным демоном”, как он сам это назвал.

Технократия и бюрократия

Несмотря на политическую дискредитацию Богданова, ценность его вклада в науку переливания крови была позже справедливо и широко признана в России. Чего нельзя сказать о его работах по социологии, политической мысли и теории социализма. В значительной степени и это, и ложное представление о Богдановских идеях в более поздние годы, сложилось из-за решения Коммунистической Академии не издавать три из его крупнейших последних трудов, а именно Мировая война и революция (1921), Значение общественных наук для последних тенденций научного исследования (1923) и Культурные тенденции в девятнадцатом и двадцатом веках (середина 1920х годов).27 Но прежде, чем рассмотреть эти работы, давайте рассмотрим обвинение в “технократизме”, часто выдвигавшееся против Богданова.

Термин “технократия” впервые использовался в Соединенных Штатах последователями великого американского экономиста Торштейна Веблена (1857-1929), представившего краткое изложение своих теорий в работе Инженеры и система цен (1921). Остро критикуя монополию капитализма, жадность и паразитизм финансовых магнатов, Веблен заявляет, что фундаментальное противоречие капитализма лежит в противоречии между “миром бизнеса” и его стремлением к прибыли, и “миром промышленности”, в котором интересы производства первостепенны. Веблен считал, что империализм, возымевший тормозящий эффект на технический и социальный прогресс, явился апофеозом этого противоречия. В качестве решения он предлагал введение “нового порядка”, режима, в котором власть будет принадлежать “Высшей команде” инженеров и технических специалистов. Инженеры были призваны признать, что только они достаточно компетентны, чтобы управлять промышленной системой и принять контроль над ней. Веблен был одним из немногих западных экономистов, положительно отреагировавших на Большевистскую революцию, однако он считал, что если революция разразиться в Соединенных Штатах, она должна возглавляться не небольшой политической партией, как в разделенной и отсталой России, и не “разнородной и громоздкой ассоциацией рабочих”, а “монолитными союзами технических специалистов”. Веблен возлагал надежды на “новое поколение инженеров”, неиспорченное коммерческими обязательствами финансового мира.

Богданов писал об этом технократическом идеале еще в 1916 году, и в то же время отмечал, что он диаметрически противоположен его идеалу рабочего социализма.28 В Проблемах социализма (1918) он предупреждает, что если не будет реализована его “программа культурного развития”, приобретение рабочим классом универсального научно-технического образования, основанного на организационной науке, тогда рабочий класс лишь “заменит капиталистическое ярмо на ярмо инженеров и ученых”. Богданов еще раз возвращается к этой проблеме в свои работах в 1920х годах. Теперь он придерживался того мнения, что интернациональный пролетариат разделился на два слоя; “верхний слой” квалифицированных рабочих, обладающих организационным опытом, но которые получив доступ к культуре старого мира, были отчасти поглощены этой культурой; и “низшие силы”, более угнетенные и менее культурные рабочие, менее восприимчивые к компромиссу, но также и обладающие меньшим организационным опытом. Первым придется подвергнуться процессу переобучения, чтобы заменить их оппортунистическо-организационное мировоззрение на революционно-организационное. Последним тоже придется многому научиться, чтобы создать творческую научную точку зрения и избежать наивной воинственной утопии, не способной отличить социальную перестройку от захвата власти после победы в гражданской войне. Единственным способом объединить высший и низший слои пролетариата и склонить на свою сторону лучших представителей интеллигенции, было продолжение программы культурного развития. В этом случае пролетариат смог бы использовать передышку, полученную после Мировой войны, для восстановления сил производства, необходимых социализму, и подготовиться ко всемирной задаче, далеко превосходившей мелкобуржуазные функции, возложенные на него в России.

В этот период культурного разделения пролетариата большая часть рабочей организационной интеллигенции, инженерно-технической и бюрократической, составила основу нового правящего класса. Техническая интеллигенция уже de facto сыграла роль практического организатора капитализма, а во время войны их функции значительно возросли. Система государственно-военного капитализма стала зависеть от их знаний и навыков. Теперь пришло их время – это была промежуточная фаза социал-бюрократии. Будучи уже “самостоятельным классом”(занимающим определенное положение в системе производственных отношений), организационная интеллигенция все же до сих пор не приобрела собственного классового сознания. Ее высший слой был напрямую связан с крупной буржуазией, а ее низший слой боролся за продвижение вверх по социальной лестнице в награду за свои знания, мотивацию и таланты. Во время войны и революции техническая интеллигенция заплатила высокую цену за такое свое внутреннее разделение; ее интересы в последнюю очередь принимались к сведению, что дало стимул к формированию их классового самосознания. Она начала организовываться и превращаться в “класс для себя”. Во время послевоенного кризиса мировой экономики буржуазия была поставлена перед задачей перестройки капитализма в рамках национального государства, и в условиях полностью развитого государственного капитализма техническая и бюрократическая интеллигенция объединила бы в себе всю буржуазию, становясь новой формой существования буржуазии как правящего класса.

В Культурных тенденциях девятнадцатого и двадцатого веков, -своих последних размышлениях по этому вопросу, Богданов видоизменил свое толкование. Теперь он выделял две различных, но взаимодействующих культурных тенденции: первое, “государственный норматизм”, был точкой зрения “военно-бюрократической” интеллигенции; второй, “техницизм”, отражал психологию ученых и инженеров. Если бы пролетариат не смог разработать собственные организационные методы и пути культурного развития, ценности буржуазно-интеллектуального техницизма и норматизма смогли бы просочиться в рабочее движение. Влияние техницизма определяло бы интересы пролетариата в вопросах повышения квалификации, увеличения заработной платы, подчинения доминирующей культуре, ослабления политических требований и пацифизма. Планирование понималось бы как выполнение серии самостоятельных технических заданий.

Норматизм стал бы испытывать различного рода влияние. Социальной основой “государственного норматизма” была не система производства как таковая, а невероятно разросшийся государственный аппарат, включавший в себя также и военные службы. “Государственный норматизм” был склонен к анти-демократии, национализму и диктаторству. Планирование рассматривалось бы не с точки зрения научно-технических целей, а с точки зрения государственного регулирования. Предпочтение отдавалось бы максималистским решениям, а внутренняя динамика организованных систем не принималась бы ко вниманию. Некоторые теоретики “норматизма” уже настаивали на том, что экономические законы не должны применяться в условиях социалистической экономики. Другие (Богданов имел в виду ведущего теоретика Коммунистической партии Бухарина), возражали, что всеобъемлющая система планирования будет обязательно сопровождаться потерей личной свободы.

Эта концепция пользуется широкой поддержкой среди неквалифицированных слоев пролетариата, находящихся по небольшим влияние научно-технических перспектив, но нуждающихся в сильном лидере, ясной, простой, но агрессивной политике, которая дала бы выход их природному радикализму.29

Не упоминая об этом специально Богданов в своей работе ясно предлагает анализ системы “социализма в одной стране”. Его строгий язык не смог скрыть разочарования человека, стремившегося к “утопии взаимоотношений, основанных на разуме”. Богдановский пролетариат не смог превратиться в организующий класс. Доминирующее влияние организующей интеллигенции послужило прологом к появлению “нового” правящего класса нашей эпохи, бюрократии; а в теориях “нового класса”, которые начали формироваться с 1940х годов, мы сталкиваемся со многими идеями, ранее предложенными в тех работах Богданова, которые так долго оставались неизданными.30


Примечания

  1. О работах Богданова о своем детстве см. “Воспоминания о детстве” в книге А.А.Богданова (Малиновского) Статьи, доклады, письма и воспоминания 1901-1928 гг., книга 1 (Москва, 1995).
  2. Роберт С. Такер, Сталин как революционер, 1879-1929: Изучение истории и личности (Нью-Йорк, 1973).
  3. Е.А.Соловьев-Андреевич, Рабочие люди и новые идеи (Москва, 1906).
  4. А.А.Богданов, О пролетарской культуре (Москва/Ленинград, 1924), с.240.
  5. См. В.Г.Юдин, “Социальный генез советской науки”, Вопросы философии (1990), №.12.
  6. Основные элементы исторического взгляда на природу. Природа, Психика, Общество (Ст.Петербург, 1899).
  7. Г.В.Плеханов, Избранные философские произведения, т.3 (Москва, 1957), с.226.
  8. Еремей Парнов, Зеркало Урании (Москва, 1984), с.54
  9. См. Ричард Стайтс, Революционные мечты: Утопическое видение и экспериментальная жизнь во время Российской революции (Оксфорд, 1989).
  10. В.А.Чаликов, Утопия и утопическое мышление (Москва,1991).
  11. О характеристике научно-технической революции см. Сидней Хайнман (1904-1994) Научно-техническая революция вчера, сегодня и завтра (Москва, 1977), с.3.
  12. Н.А.Рынин, Межпланетные сообщения т.2 (Ленинград, 1928), сс. 73-77.
  13. См. А.Койре, Очерки истории философской мысли (Москва, 1985), русский перевод Etudes sur la pensee philosophique en Russie (Париж, 1950).
  14. А.А.Богданов, Тектология. Всеобщая организационная наука (Москва, 2т., 1989), т.1, с.71.
  15. Падение великого фетишизма. Вера и наука (Москва, 1910), с.106.
  16. Вопросы социализма (Москва, 1990), с.417.
  17. Ibid., сс. 327, 332-334.
  18. А.А.Богданов, Тектология. Всеобщая организационная наука (Москва, 2т., 1989), т.1. с.50.
  19. Вопросы социализма (Москва, 1918).Эта книга была закончена Богдановым не позже ноября 1917 года.
  20. Ibid., сс. 241, 242.
  21. “Судьбы рабочей партии в нынешней революции”, Новая жизнь, №.19. (26 января/ 8 февраля); №.20 (27 января/ 9 февраля) 1918.
  22. А.А.Богданов, Тектология. Всеобщая организационная наука (Москва, 2т., 1989), т.2. с.344.
  23. См. “Библиография”, в Коммунисте (1918), №.3.
  24. Более сбалансированный отчет предлагается в работе Линн Малли, Культура будущего: движение Пролеткульта в революционной России (Беркли, Оксфорд, 1990).
  25. А.Богданов, Памяти Ф.Калинина (Москва, 1920), с.36.
  26. См. А.Богданов, “О тенденциях пролетарской культуры – ответ Гастеву”, Пролетарская культура, № 9/10 (июнь-июль) Статья Гастева размещена в этом же выпуске.
  27. Из этих трех работ следующие недавно были опубликованы: “Мировая война и революция” (апрель, 1921); и “Линии культуры XIX и XX вв.” (середина 1920х гг.), в А.А.Богданов (Малиновский). Статьи, доклады, письма и воспоминания 1901-1928 гг., Книга 1 (Москва, 1995).
  28. См. А.А.Богданов, Тектология. Всеобщая организационная наука (Москва, 2т., 1989), т.2. сс. 108-136.
  29. “Линии культуры XIX и XX вв.” в А.А.Богданов (Малиновский). Статьи, доклады, письма и воспоминания 1901-1928 гг., Книга 1 (Москва, 1995).
  30. Эта глава является пересмотренной и усовершенствованной версией материала, опубликованного ранее в Г.Д.Гловели, “Социализм науки”: Мебиусова лента А.А.Богданова (Москва, 1991).